Неточные совпадения
— Нет, Андрей, все это меня утомит: здоровье-то плохо у меня. Нет, уж ты
лучше оставь меня, поезжай себе один…
— Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, — сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его
здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние товарищей оказало на него
хорошее действие, и он совершенно здоров и учится хорошо.
Принц пользовался необыкновенным даже между принцами
здоровьем; и гимнастикой и
хорошим уходом за своим телом, он довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец.
Жизнь, казалось, была такая, какой
лучше желать нельзя: был полный достаток, было
здоровье, был ребенок, и у обоих были занятия.
— А что,
здоровье ее
лучше? — с волнением спросил Левин.
— Вот и это
хороший человек… Не правда ли, Вася, ты
хороший человек? На твое
здоровье!
Нехаева не уезжала. Клим находил, что
здоровье ее становится
лучше, она меньше кашляет и даже как будто пополнела. Это очень беспокоило его, он слышал, что беременность не только задерживает развитие туберкулеза, но иногда излечивает его. И мысль, что у него может быть ребенок от этой девицы, пугала Клима.
Чем смотреть на сфинксы и обелиски, мне
лучше нравится простоять целый час на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, сначала попробуют оторвать друг у друга руку, потом осведомятся взаимно о
здоровье и пожелают один другому всякого благополучия; смотреть их походку или какую-то иноходь, и эту важность до комизма на лице, выражение глубокого уважения к самому себе, некоторого презрения или, по крайней мере, холодности к другому, но благоговения к толпе, то есть к обществу.
А ты
лучше помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу, о
здоровье его, да чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое.
Я в своей комнате перед обедом все думала, что
лучше умереть, чем жить, как я живу теперь, и вдруг, за обедом, Д. говорит: «Вера Павловна, пьем за
здоровье моей невесты и вашего жениха».
Лопухов собирался завтра выйти в первый раз из дому, Вера Павловна была от этого в особенно
хорошем расположении духа, радовалась чуть ли не больше, да и наверное больше, чем сам бывший больной. Разговор коснулся болезни, смеялись над нею, восхваляли шутливым тоном супружескую самоотверженность Веры Павловны, чуть — чуть не расстроившей своего
здоровья тревогою из — за того, чем не стоило тревожиться.
На диване сидели лица знакомые: отец, мать ученика, подле матери, на стуле, ученик, а несколько поодаль лицо незнакомое — высокая стройная девушка, довольно смуглая, с черными волосами — «густые,
хорошие волоса», с черными глазами — «глаза
хорошие, даже очень
хорошие», с южным типом лица — «как будто из Малороссии; пожалуй, скорее даже кавказский тип; ничего, очень красивое лицо, только очень холодное, это уж не по южному;
здоровье хорошее: нас, медиков, поубавилось бы, если бы такой был народ!
— Конечно, — соглашался Прохоров. — Уж ежели для
здоровья, так на что
лучше.
— Нет, это бывает со мной, — молвила Марья Ивановна, взявшись руками за голову. — Здоровьем-то ведь я не богата. Пойду
лучше прилягу. Умеешь делать горчичники, Дунюшка?
— Теперь бы следовало про
здоровье нареченных князя с княгиней винца испить, — молвил Патап Максимыч. — Тащи-ка, Груня, что есть у тебя про запас. Эка досада, не знал, на что еду. Тебе бы, Груня, отписать, я бы холодненького прихватил с собой. А у тебя, поди ведь, сантуринское либо церковное. Да уж делать нечего, за недостачей
хорошего хлебнем и сантуринского. Тащи его сюда!
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина
здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего,
хороший… Дай бог
здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего,
хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету…. Нету, это верно. Тебя как звать?
— Ничего,
хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог
здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…
— Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он
хороший человек, ничего… Дай бог
здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О господи, помилуй!
Здоровье матери было
лучше прежнего, но не совсем хорошо, а потому, чтоб нам можно было воспользоваться летним временем, в Сергеевке делались приготовления к нашему переезду: купили несколько изб и амбаров; в продолжение Великого поста перевезли и поставили их на новом месте, которое выбирать ездил отец мой сам; сколько я ни просился, чтоб он взял меня с собою, мать не отпустила.
— Вот ты —
хороший юнкарь, дай бог тебе доброго
здоровья и спасибо на хлебе, на соли, — кланялась она головой, — а то ведь есть и из вашей братии, из юнкарей, такие охальники, что не приведи господи.
— Да, пожалуйста, и Лизе скажи, что это я ей посылаю. Пусть на
здоровье читает.
Лучше, чем стонать-то да с гусарами брындахлыстничать.
— До свидания, желаю вам всего, всего
хорошего, а главное
здоровья и успеха в ваших научных занятиях! — крепко пожал он на прощанье руку Шатова.
— Главное, влюбился в какую-то француженку из кондитерской Люке, — продолжал Терхов, — та окончательно истощила его кошелек и
здоровье;
хорошего исхода подобной жизни ожидать было нечего.
Года мои преклонные, да и
здоровье нынче уж не то, что прежде бывало: вот и хочется мне теперь, чтоб вы меня, старуху, успокоили, грех-то с меня этот сняли, что вот я всю жизнь все об маммоне да об маммоне, а на
хорошее да на благочестивое — и нет ничего.
— Так уж
лучше я выпью за твое
здоровье…
— Нет, сударь, немного; мало нынче книг
хороших попадается, да и
здоровьем очень слаб: седьмой год страдаю водяною в груди. Горе меня, сударь, убило: родной сын подал на меня прошение, аки бы я утаил и похитил состояние его матери. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! — заключил почтмейстер и глубоко задумался.
— Послушайте, батюшка, — обратился к нему магистр, — сейчас мы будем пить за
здоровье вашего вице-губернатора. Нельзя ли его попросить сюда? Он в карты там играет. Можно ведь, я думаю? Он парень
хороший.
— Да, — отвечал тот, не без досады думая, что все это ему очень нравилось, особенно сравнительно с тем мутным супом и засушенной говядиной, которые им готовила трехрублевая кухарка. То же почувствовал он, выпивая стакан мягкого и душистого рейнвейна, с злобой воображая, что дома, по предписанию врача, для
здоровья, ему следовало бы пить такое именно
хорошее вино, а между тем он должен был довольствоваться шестигривенной мадерой.
—
Лучше бы пойти, Наташа; ведь ты же хотела давеча и шляпку вот принесла. Помолись, Наташенька, помолись, чтобы тебе бог
здоровья послал, — уговаривала Анна Андреевна, робко смотря на дочь, как будто боялась ее.
— Более всего надо беречь свое
здоровье, — говорил он догматическим тоном, — и во-первых, и главное, для того чтоб остаться в живых, а во-вторых, чтобы всегда быть здоровым и, таким образом, достигнуть счастия в жизни. Если вы имеете, мое милое дитя, какие-нибудь горести, то забывайте их или
лучше всего старайтесь о них не думать. Если же не имеете никаких горестей, то… также о них не думайте, а старайтесь думать об удовольствиях… о чем-нибудь веселом, игривом…
Статный, стройный рост, приятные, немного расплывчатые черты, ласковые голубоватые глазки, золотистые волосы, белизна и румянец кожи — а главное: то простодушно-веселое, доверчивое, откровенное, на первых порах несколько глуповатое выражение, по которому в прежние времена тотчас можно было признать детей степенных дворянских семей, «отецких» сыновей,
хороших баричей, родившихся и утучненных в наших привольных полустепных краях; походочка с запинкой, голос с пришепеткой, улыбка, как у ребенка, чуть только взглянешь на него… наконец, свежесть,
здоровье — и мягкость, мягкость, мягкость, — вот вам весь Санин.
Пили за
здоровье дам, за всех провожающих, за адмирала Ашанина, а старик адмирал провозгласил тост за уходивших моряков и пожелал им
хорошего плавания.
— Да обуздай наконец язычище свой! Ну, суд — ну, и прекрасно! И будет с тебя! Архитектура вот… разбирай ее на
здоровье! Здание прочное — внутри двор… Чего
лучше!
Здоровье мое несколько
лучше, хотя все еще я сижу дома. Это продолжительное домовничество, кажется, большие волнует других, нежели меня самого. Я не скучаю, и время незаметно проходит среди занятий и добрых друзей, которые меня навещают с уверенностию всегда застать хозяина.
— Вам
лучше знать, Сергей Кузьмич, на то вы и обучены, чтоб это дело понимать как оно есть, что вырвать, а что каплями или прочим чем… На то вы, благодетели, и поставлены, дай бог вам
здоровья, чтоб мы за вас денно и нощно, отцы родные… по гроб жизни…
Мне стало очень жаль эту ни в чем не повинную страдалицу. Надо было ей что-то сказать, как-то утешить, помочь, и я солгал, сказав, что пришлю ей
хорошего лекарства («ая окто»), которое вернет ей силы и
здоровье.
Красавина. Пойдем! Какой у тебя аппетит, дай тебе бог
здоровья, меня ижно завидки берут. Уж чего
лучше на свете, коли аппетит хорош! Значит, весь человек здоров и душой покоен.
— Поговорим спокойно, Пыльников. Вы и сами можете не знать действительного состояния вашего
здоровья: вы — мальчик старательный и
хороший во всех отношениях, поэтому для меня вполне понятно, что вы не хотели просить увольнения от уроков гимнастики. Кстати, я просил сегодня Евгения Ивановича притти ко мне, так как и сам чувствую себя дурно. Вот он кстати и вас посмотрит. Надеюсь, вы ничего не имеете против этого?
Пью за
здоровье товарища моих лучших годов, пью за молодость, за ее надежды, за ее стремления, за ее доверчивость и честность, за все то, от чего и в двадцать лет бились наши сердца и
лучше чего мы все-таки ничего не узнали и не узнаем в жизни…
— Оставьте, князь, дайте ей успокоиться, девушки обыкновенно
лучше справляются со своими чувствами наедине… Княжна, конечно, потрясена неожиданностью удара… Она привыкла, быть может, к мысли видеть в покойном своего будущего мужа, но чувство едва ли играло первую роль… Княжна ребенок и еще не знает любви… Этот брак был актом послушания советам окружающих… За княжну не бойтесь… На ее
здоровье это серьезно не повлияет… Спросите m-lle Лагранж… Не правда ли?
— А было бы
лучше еще хоть одно лето ей подышать сосновым воздухом. Посмотрите, что она окончательно укрепит свое
здоровье… Еще только одно лето, князь.
Это был целый прикладной курс гигиены, обдуманный и с большим терпением исполняемый. Александр Васильевич положительно укрепил свое
здоровье и, будучи с виду тщедушным и хилым,
лучше иных здоровяков переносил усталость, голод, ненастья и всякого рода лишения [Петрушевский А. Генералиссимус князь Суворов. Т. I.].
Толстой пишет: «Жизнь, казалось, была такая, какой
лучше желать нельзя: был полный достаток, было
здоровье, был ребенок, и у обоих были занятия». Анна много читает по вопросам, занимающим Вронского, является незаменимым помощником в его делах. Все между ними есть. Чего же нет? Вот чего...
Самое высшее проявление полноты человеческого
здоровья и силы Ницше видел в эллинской трагедии. Но
лучше, чем на чем-либо ином, можно видеть именно на трагедии, какой сомнительный, противожизненный характер носила эта полнота жизни, сколько внутреннего бессилия и глубокой душевной надломленности было в этом будто бы героическом «пессимизме силы». Скажем прямо: во всей литературе мира мы не знаем ничего столь антигероического, столь нездорового и упадочного, как эллинская трагедия.
Здоровье рыбы, без сомнения, зависит от
хорошей воды и пищи.
— К чему ж так обвинять? — заметил я с некоторою робостью. — Известно, что Татьяна Ивановна… не в полном своем
здоровье… или,
лучше сказать, у ней такая мания… Мне кажется, виноват один Обноскин, а не она.
— Ну, на
здоровье; утрись поди! — произнес Глеб, выпуская Гришку, который бросился в угол, как кошка, и жалобно завопил. — А то не хочу да не хочу!.. До колен не дорос, а туда же: не хочу!.. Ну, сват, пора, я чай, и закусить: не евши легко, а поевши-то все как-то
лучше. Пойдем, — довершил рыбак, отворяя дверь избы.
В это время Анне Михайловне шел двадцатый, а Дорушке пятнадцатый год. Труды и заботы Анны Михайловны увенчались полным успехом: магазин ее приобретал день ото дня лучшую репутацию,
здоровье служило как нельзя
лучше; Амур щадил их сердца и не шевелил своими мучительными стрелами: нечего желать было больше.
А теперь и я выпью… (Наливает.) За
здоровье плохих! (Пьет.) Плохой вы!
Хорошее вино! У вас есть вкус… (Подает ему бутылки.) Держите-ка! Несите сюда! (Идут к окну.) Прощайтесь с вашим вкусным вином! (Смотрит в окно.) Выливать жалко… Еще раз выпить, а? Выпьем?